Неточные совпадения
— Ах, жизнь моя, Анна Григорьевна, если бы вы могли только представить то
положение, в котором я находилась, вообразите: приходит ко мне сегодня протопопша — протопопша, отца Кирилы
жена — и что бы вы думали: наш-то смиренник, приезжий-то наш, каков, а?
Она молча села в карету Алексея Александровича и молча выехала из толпы экипажей. Несмотря на всё, что он видел, Алексей Александрович всё-таки не позволял себе думать о настоящем
положении своей
жены. Он только видел внешние признаки. Он видел, что она вела себя неприлично, и считал своим долгом сказать ей это. Но ему очень трудно было не сказать более, а сказать только это. Он открыл рот, чтобы сказать ей, как она неприлично вела себя, но невольно сказал совершенно другое.
Сколько раз во время своей восьмилетней счастливой жизни с
женой, глядя на чужих неверных
жен и обманутых мужей, говорил себе Алексей Александрович: «как допустить до этого? как не развязать этого безобразного
положения?» Но теперь, когда беда пала на его голову, он не только не думал о том, как развязать это
положение, но вовсе не хотел знать его, не хотел знать именно потому, что оно было слишком ужасно, слишком неестественно.
Он, этот умный и тонкий в служебных делах человек, не понимал всего безумия такого отношения к
жене. Он не понимал этого, потому что ему было слишком страшно понять свое настоящее
положение, и он в душе своей закрыл, запер и запечатал тот ящик, в котором у него находились его чувства к семье, т. е. к
жене и сыну. Он, внимательный отец, с конца этой зимы стал особенно холоден к сыну и имел к нему то же подтрунивающее отношение, как и к желе. «А! молодой человек!» обращался он к нему.
Молодая
жена его, как рассказывал Венден, — он был женат полгода, — была в церкви с матушкой и, вдруг почувствовав нездоровье, происходящее от известного
положения, не могла больше стоять и поехала домой на первом попавшемся ей лихаче-извозчике.
— Потом он такое занимает
положение в свете, что ему ни состояние, ни
положение в свете его
жены совершенно не нужны. Ему нужно одно — хорошую, милую
жену, спокойную.
Но только что он двинулся, дверь его нумера отворилась, и Кити выглянула. Левин покраснел и от стыда и от досады на свою
жену, поставившую себя и его в это тяжелое
положение; но Марья Николаевна покраснела еще больше. Она вся сжалась и покраснела до слез и, ухватив обеими руками концы платка, свертывала их красными пальцами, не зная, что говорить и что делать.
Если бы
жена тогда, объявив о своей неверности, ушла от него, он был бы огорчен, несчастлив, но он не был бы в том для самого себя безвыходном, непонятном
положении, в каком он чувствовал себя теперь.
Алексей Александрович поклонился Бетси в зале и пошел к
жене. Она лежала, но, услыхав его шаги, поспешно села в прежнее
положение и испуганно глядела на него. Он видел, что она плакала.
«Да нынче что? Четвертый абонемент… Егор с
женою там и мать, вероятно. Это значит — весь Петербург там. Теперь она вошла, сняла шубку и вышла на свет. Тушкевич, Яшвин, княжна Варвара… — представлял он себе — Что ж я-то? Или я боюсь или передал покровительство над ней Тушкевичу? Как ни смотри — глупо, глупо… И зачем она ставит меня в это
положение?» сказал он, махнув рукой.
Быть
женой такого человека, как Кознышев, после своего
положения у госпожи Шталь представлялось ей верхом счастья. Кроме того, она почти была уверена, что она влюблена в него. И сейчас это должно было решиться. Ей страшно было. Страшно было и то, что он скажет, и то, что он не скажет.
Он не сумел приготовить свое лицо к тому
положению, в которое он становился перед
женой после открытия его вины.
— Передайте вашей
жене, что я люблю ее как прежде, и что если она не может простить мне мое
положение, то я желаю ей никогда не прощать меня. Чтобы простить, надо пережить то, что я пережила, а от этого избави ее Бог.
«Ах, ах, ах! Аа!…» замычал он, вспоминая всё, что было. И его воображению представились опять все подробности ссоры с
женою, вся безвыходность его
положения и мучительнее всего собственная вина его.
Никогда еще невозможность в глазах света его
положения и ненависть к нему его
жены и вообще могущество той грубой таинственной силы, которая, в разрез с его душевным настроением, руководила его жизнью и требовала исполнения своей воли и изменения его отношений к
жене, не представлялись ему с такою очевидностью, как нынче.
Положение Алексея Александровича вследствие этого и отчасти вследствие павшего на него презрения за неверность его
жены стало весьма шатко.
— Но как, Алексей, научи меня, как? — сказала она с грустною насмешкой над безвыходностью своего
положения. — Разве есть выход из такого
положения? Разве я не
жена своего мужа?
— Да, я понимаю, что
положение его ужасно; виноватому хуже, чем невинному, — сказала она, — если он чувствует, что от вины его всё несчастие. Но как же простить, как мне опять быть его
женою после нее? Мне жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что я люблю свою прошедшую любовь к нему…
Но он чувствовал всю тяжесть своего
положения и жалел
жену, детей и себя.
— Какая
жена, раба, может быть до такой степени рабой, как я, в моем
положении? — мрачно перебила она.
Он рассортировывал жителей по росту и телосложению; он разводил мужей с законными
женами и соединял с чужими; он раскассировывал детей по семьям, соображаясь с
положением каждого семейства; он назначал взводных, ротных и других командиров, избирал шпионов и т. д.
Облегчало ее
положение в этом отношении близость ее с Федосьей и Тарасом, который, узнав о тех нападениях, которым подвергалась его
жена, пожелал арестоваться, чтобы защищать ее, и с Нижнего ехал как арестант, вместе с заключенными.
Она в ярких красках описывала
положение актрис, танцовщиц, которые не подчиняются мужчинам в любви, а господствуют над ними: «это самое лучшее
положение в свете для женщины, кроме того
положения, когда к такой же независимости и власти еще присоединяется со стороны общества формальное признание законности такого
положения, то есть, когда муж относится к
жене как поклонник актрисы к актрисе».
Положение их несколько улучшилось, но силы были потрачены;
жена первая пала под бременем всего испытанного.
Жены сосланных в каторжную работу лишались всех гражданских прав, бросали богатство, общественное
положение и ехали на целую жизнь неволи в страшный климат Восточной Сибири, под еще страшнейший гнет тамошней полиции. Сестры, не имевшие права ехать, удалялись от двора, многие оставили Россию; почти все хранили в душе живое чувство любви к страдальцам; но его не было у мужчин, страх выел его в их сердце, никто не смел заикнуться о несчастных.
— Ваше
положение действительно было критическое, — весело говорил Половодов, целуя
жену в лоб. — Я не желал бы быть на вашем месте.
Пока Половодов шел до спальни, Антонида Ивановна успела уничтожить все следы присутствия постороннего человека в комнате и сделала вид, что спит. Привалов очутился в самом скверном
положении, какое только можно себе представить. Он попал на какое-то кресло и сидел на нем, затаив дыхание; кровь прилила в голову, и колени дрожали от волнения. Он слышал, как Половодов нетвердой походкой вошел в спальню, поставил свечу на ночной столик и, не желая тревожить спавшей
жены, осторожно начал раздеваться.
[Тут резко бросается в глаза разница
положений этой свободной женщины, законной
жены, и ее соседки-каторжной, сожительницы, получающей от казны ежедневно по три фунта хлеба.
Крестьян и поселенцев и их свободных
жен и детей гнетет тюремный режим; тюремное
положение, подобно военному, с его исключительными строгостями и неизбежною начальственною опекой, держит их в постоянном напряжении и страхе; тюремная администрация отбирает у них для тюрьмы луга, лучшие места для рыбных ловель, лучший лес; беглые, тюремные ростовщики и воры обижают их; тюремный палач, гуляющий по улице, пугает их; надзиратели развращают их
жен и дочерей, а главное, тюрьма каждую минуту напоминает им об их прошлом и о том, кто они и где они.
— Разве на одну секунду… Я пришел за советом. Я, конечно, живу без практических целей, но, уважая самого себя и… деловитость, в которой так манкирует русский человек, говоря вообще… желаю поставить себя, и
жену мою, и детей моих в
положение… одним словом, князь, я ищу совета.
Молва приписывала всю механику малыгинского завещания именно Замараеву, и он всячески старался освободить себя от этого обвинения. Вообще
положение малыгинских зятьев было довольно щекотливое, и они не любили, когда речь заходила о наследстве. Все дело они сваливали довольно бессовестно на
жен, даже Галактион повторял вместе с другими это оправдание.
Это известие ужасно поразило Харитину. У нее точно что оборвалось в груди. Ведь это она, Харитина, кругом виновата, что сестра с горя спилась. Да, она… Ей живо представился весь ужас
положения всей семьи Галактиона, иллюстрировавшегося народною поговоркой: муж пьет — крыша горит,
жена запила — весь дом. Дальше она уже плохо понимала, что ей говорил Замараев о каком-то стеариновом заводе, об Ечкине, который затягивает богоданного тятеньку в это дело, и т. д.
Павел не раз пытался силою убеждения примирить
жену с новым
положением (рассказывали, что он пробовал и «учить» ее), но все усилия его в этом смысле оказались напрасными.
Я нашел в ней очень умную, тонко наблюдательную, много видавшую на своем веку женщину, с большим тактом, а он нужен ей был, потому что ее
положение в семействе было, для посторонних и даже более близких знакомых, какое-то двойственное:
жена не
жена, хозяйка не хозяйка — и все-таки что-то гораздо большее, чем просто друг дома, приятельница…
Литературу в казанском монде представляла собою одна только М.Ф.Ростовская (по казанскому произношению Растовская), сестра Львова, автора „Боже, царя храни“, и другого генерала, бывшего тогда в Казани начальником жандармского округа. Вся ее известность основывалась на каких-то повестушках, которыми никто из нас не интересовался. По
положению она была только
жена директора первой гимназии (где когда-то учился Державин); ее муж принадлежал к „обществу“, да и по братьям она была из петербургского света.
Какой из этого возможен выход, я решительно не знаю; я знаю только, что медицина необходима, и иначе учиться нельзя, но я знаю также, что если бы нужда заставила мою
жену или сестру очутиться в
положении той больной у сифилидолога, то я сказал бы, что мне нет дела до медицинской школы и что нельзя так топтать личность человека только потому, что он беден.
Но раз у больной нарыв печени, то необходима операция (в клинике это так легко сказать!). Я стал уговаривать мужа поместить
жену в больницу, я говорил ему, что
положение крайне серьезно, что у больной — нарыв во внутренностях и что если он вскроется в брюшную полость, то смерть неминуема. Муж долго колебался, но, наконец, внял моим убеждениям и свез
жену в больницу.
В колее все ясно: доход, чин,
положение в свете, экипаж, визиты, служба,
жена — а чуть что и — что я такое?
Новому
положению, новым стремлениям и симпатиям Николая Степановича только немножко не совсем отвечала его
жена.
На другой день Дмитрий Петрович слушал разговор Ольги Александровны — какие на свете бывают подлецы и развратники, грубые с
женами и нежные с метресками. Но и это нимало не вывело Розанова из его спокойного
положения. Он только побледнел немножко при слове метреска: не шло оно к Полиньке Калистратовой.
Вязмитинов отказался от усилий дать
жене видное
положение и продолжал уравнивать себе дорогу. Только изредка он покашивался на Женни за ее внимание к Розанову, Лизе, Полиньке и Райнеру, тогда как он не мог от нее добиться такого же или даже хотя бы меньшего внимания ко многим из своих новых знакомых.
Не одну ночь провел он без сна с тех пор, как доктор сообщил ему свои опасения насчет здоровья
жены, стараясь отыскать средства примирить ее сердце с настоящим ее
положением и восстановить угасающие силы.
Флегонт Никитич Сироткин, как будто бы дожидался только видеть своего сына в возможном для него почетном
положении, и недели через две после того, как Иван Флегонтович сделался адвокатом, а
жена его артисткой лучшего театра в Москве, слег в постель и отдал Богу душу.
Он поехал прямо на квартиру к Янкелю Аароновичу.
Жена Цангера Ревека Самуиловна сообщила ему, что муж ее сидит в доме содержания неисправимых должников. О
положении его дел она отозвалась незнанием.
Положение Путилова и его
жены в высшем петербургском свете было таким образом упрочено.
В этот же день он выехал из дома своей
жены, распростившейся с ним как с посторонним человеком, в отделение Европейской гостиницы, а вечером написал и отправил письмо к Николаю Леопольдовичу Гиршфельду, в котором рассказал ему откровенно свое
положение и требование тестя, просил его немедленно распорядиться переводом на имя княгини Анны Васильевны Шестовой пятисот тысяч рублей через Государственный банк, произведя для этого какие он заблагорассудит обороты с его имениями и капиталами.
Положение отца хотя и было сомнительного качества, но все же приятно щекотало самолюбие князя. От двух первых
жен у князя детей не было.
— Это еще не все, — продолжал последний; — кроме этого дома, купленного вами на имя вашей
жены, из которого вы сегодня же выедете, вы должны дать ей известное, соответствующее ее
положению в обществе, обеспеченное состояние…
Жена его находилась вовсе не в таком
положении; она лет двадцать вела маленькую партизанскую войну в стенах дома, редко делая небольшие вылазки за крестьянскими куриными яйцами и тальками; деятельная перестрелка с горничными, поваром и буфетчиком поддерживала ее в беспрестанно раздраженном состоянии; но к чести ее должно сказать, что душа ее не могла совсем наполниться этими мелочными неприятельскими действиями — и она со слезами на глазах прижала к своему сердцу семнадцатилетнюю Ваву, когда ее привезла двоюродная тетка из Москвы, где она кончила свое ученье в институте или в пансионе.
У дубасовского уездного предводителя была дочь, — и в этом еще не было бы большого зла ни для почтеннейшего Карпа Кондратьича, ни для милой Варвары Карповны; но у него, сверх дочери, была
жена, а у Вавы, как звали ее дома, была, сверх отца, милая маменька, Марья Степановна, это изменяло существенно
положение дела.